Рубрики
статьи

«Скит»: история о преображающей любви

Источник

Елена Балашова

Крайний Север, непроходимые леса, укрытый от людских взглядов монашеский скит… Сразу в воображении предстает уединенное тихое место, где в подвигах поста и молитвы, в суровых условиях подвизаются отшельники, место, где невозможно увидеть постороннего человека, место, о котором не знает почти никто… Да, таким был и этот скит. Но удивительным образом в какой-то момент он оказывается местом встречи совершенно разных людей: верующих и открыто отрицающих Бога, людей, повидавших многое в жизни, и молодых, только-только вступающих во взрослую жизнь, – таких разных, но Промыслом Божиим соединенных вместе именно здесь, – в скиту, где царит всепобеждающая Любовь. Это удивительная история о поиске Бога, о вере, о чуде, а главное – о преображающей любви.

Автор книги Елена Григорьевна Балашова – специалист Синодального отдела религиозного образования и катехизации Русской Православной Церкви, сотрудник историко-архивной службы Высоко-Петровского монастыря Москвы, автор нескольких научных статей.

«Скит», повесть Елены Балашовой «Скит», повесть Елены Балашовой Совсем недавно в издательстве «Вольный странник» вышла моя повесть «Скит». Маленькая книжечка, за издание которой я благодарна всем сопричастным. О содержании судить читателям, а сама книжка получилась очень хорошей. Издатели попросили меня рассказать о том, как и почему была написана повесть. Всего, конечно, не расскажешь, да и незачем, но несколько штрихов было бы интересно раскрыть глубже, уже не в пространстве повествования, описанного в книге, но приоткрывая исторические события, которые как-то естественно вплелись в ткань художественного рассказа.

У некоторых упомянутых в книге лиц есть реальные прототипы. Об одном из них вспоминает герой повести Сергей:

«Священник с нами один сидел, отец Агафон… Он мне всегда по праздникам всю службу на ухо пел. А потом еще рассказывал, что к чему. Болел он сильно. Умер потом».

Агафон – имя в монашеском постриге преподобномученика Игнатия (Лебедева), старца Высоко-Петровского монастыря города Москвы. О преподобномученике Игнатии много написано – и житие, составленное отцом Дамаскиным (Орловским), и книги и статьи монахини Игнатии (Пузик), его духовной дочери; на сайте «Тайное монашество» историка Алексея Беглова можно найти документы, письма, записки старца… Есть несколько и моих статей, в том числе научных, об истории Высоко-Петровского монастыря в 1920–1930-е годы и о самом батюшке (в т.ч. на сайте «Православие.ру»). Он был исполнен истинной христианской любви ко всем приходящим в обитель, был очень болезненным – страдал паркинсонизмом, умер в инвалидной колонии в Алатыре в день Усекновения главы святого Иоанна Предтечи, 11 сентября 1938 года. Из воспоминаний о нем известно, что он действительно любил в дни церковных праздников петь службу на ухо своему соседу по камере. Конечно, в тех северных краях, о которых говорится в повести, он не был, но сам образ батюшки вошел в повествование.

Преподобномученик Игнатий (Лебедев) с семьей Преподобномученик Игнатий (Лебедев) с семьей

Да и монастырь, хоть и не назван, но упоминается в повести. В разговоре Сергей вспоминает о нем так, как рассказывал ему о нем отец Агафон:

«Древний монастырь, в самом центре Москвы. Но они туда только на службы ходили, а жили – кто где, да и на службы не в монашеском ходили. Такой вот у них был монастырь – ‟без стен и одежды”, как батюшка говорил. Жили мирно, друг перед другом смирялись, ну, всякое, наверно, было, люди все-таки, не ангелы… Был еще у них чердак какой-то, вроде нашего скита, там молились вместе, читали книги духовные…».

Высоко-Петровская обитель действительно древняя. Ей уже больше 700 лет. Для московских монастырей это вполне приличный возраст. Основана обитель была еще самим святителем Петром Московским, когда Москва была еще не столицей, но небольшим городом, в котором ни одного каменного храма тогда, в начале XIV века, еще не было… В том далеком веке это был пригород Москвы, к которому среди лесов была проложена дорога от самого Кремля, чтобы князь Иоанн Данилович мог быстро доезжать к своему духовному отцу, по имени которого дорогу и назвали Петровкой. Сейчас это самый центр Москвы. Расцвет монастыря пришелся на конец XVII – начало XVIII века. А к началу века ХХ обитель подошла второклассным мужским монастырем, которому по штату было положено всего 16 человек братии.

Так начался тайный монастырь – тот самый, «без стен и одежды», «пустынь в столице»

Революционные потрясения не могли обойти стороной монастырь в самом центре столицы, здания и храмы постепенно отбирались, жить в обители монахам было запрещено, лишь один из шести храмов действовал как приходской… В 1922-м году настоятелем его стал владыка Варфоломей (Ремов), в августе 1921 года рукоположенный святителем Тихоном, Патриархом-исповедником, во епископа Сергиевского. Он продолжил в стенах обители деятельность Московской духовной академии, проректором которой он был (а позже и возглавил ее работу), а в 1923-м году, когда властями была закрыта Зосимова пустынь, известная своими старцами, преподобными Алексием и Германом Зосимовскими, он пригласил в Высоко-Петровский зосимовцев. Так начался тайный монастырь – тот самый, «без стен и одежды», «пустынь в столице», как называли ее москвичи. Но при этом – самый настоящий монастырь, в котором процветало старчество, строго соблюдался устав закрытой Зосимовой пустыни (ведь и сам владыка был духовным чадом зосимовских преподобных), совершались тайные (в основном среди женщин) и открытые постриги в монашество, велась глубокая духовная жизнь.

Высоко-Петровский мужской монастырь Высоко-Петровский мужской монастырь Частью этой жизни и был скит в честь иконы Божией матери «Знамение», который благословил для своих духовных чад преподобномученик Игнатий. Это было подчердачное помещение неподалеку от монастыря (минутах в 10 пешком), в семиэтажном доме по адресу Печатников переулок, дом 3. Самые теплые слова про этот скит и про своих духовных сестер написала в книге «Старчество в годы гонений» монахиня Игнатия.

«Батюшка очень любил это свое горнее гнездышко – скит, хотя по болезни ему было трудно часто туда подниматься <…> Широкое окно комнаты открывало прекрасный вид на Москву. <…> а сам скит, его тихая комнатка, озаренная светлым образом Знамения Матери Божией, жила совсем иной, тихой и странной жизнью, отдельной от всех этих мерцающих огоньков. Когда батюшка объяснял путь в скит, он говорил: сначала будет широкая лестница – это мир, а потом узенькая дорожка на чердак – это монашеский путь; там и дверь скита»[1].

Меня Господь сподобил увидеть последние минуты бывшего Знаменского скита

В 2008-м году дом в Печатниковом переулке был снесен, сейчас на этом месте – современные здания из стекла и бетона. А меня Господь сподобил увидеть последние минуты бывшего Знаменского скита…

Ну и, пожалуй, единственные «отрицательные герои» в повести тоже неслучайны. Война и гонения. То и другое для меня не просто важно, как для любого человека, знающего историю Церкви и историю своей страны, но они стали частью моей личной истории через историю моей семьи.

Василий Васильевич Оболтин Василий Васильевич Оболтин Если совсем кратко о моих родных, пострадавших в годы гонений, то среди православных я поминаю:

  • иерея Евфимия (Ефима Петровича) Оболтина, троюродного брата бабушки; он служил в разных храмах Березовского уезда Тобольской и Тюменской губерний – Михаило-Архангельском, Петропавловском, Богоявленском, с 1919 г. несколько раз был арестован, расстрелян 6 ноября 1937 года в Казахстане (о нем здесь: https://pravoslavie.ru/112272.html);
  • Василия Васильевича Оболтина, прадедушку. Он был военным инженером, потом надворным советником, служил у Колчака в Омске, где и остался с семьей в 1918-м г. Семейные предания связывают его имя с «золотым эшелоном», который он довел до Омска, но дальше вести его на восток Колчаку не советовал. Он действительно, что подтверждено документами, был товарищем Управляющего Государственными Сберегательными Кассами. Дважды был арестован – в 1929-м и в 1938-м г. Расстрелян НКВД 15 марта 1938 г. в Омске по обвинению в «участии в белогвардейско-повстанческом заговоре». К этому времени уже был инвалидом, страдал тяжелым митральным пороком и несколько лет не выходил из дома. Вместе с ним в один день приговорены к расстрелу и расстреляны в течение нескольких дней еще 67 человек.
  • Августу Вячеславовну Бронникову, родную сестру прабабушки. Будучи среди 9 заложников, взятых в годы Гражданской войны в ходе крестьянского восстания в Тюменской губернии, она была замучена большевиками – казнена в Обдорске (Салехарде): по семейным воспоминаниям – распята на кресте и утоплена в р. Обь, по официальным данным – расстреляна 16 марта 1921 г.
  • Луку Вячеславовича Лаврентьева, родного брата прабабушки, арестованного «за участие в повстанческом движении против советской власти». Обладавший недюжинной силой, он был застрелен следователем во время допроса при попытке оказать сопротивление. В документе указана дата расстрела – 19 сентября 1937 г., Омск.
  • Матвея Григорьевича Наумова, брата прадеда, в 1920-м году убитого бандой антоновцев в Тамбовской области за то, что, будучи фельдшером, лечил раненых коммунистов.
  • Павла Яковлевича Гвоздикова, деда – был в лагерях с 1943 по 1953 год, вернулся в Москву, но дома не остался; дальнейшая судьба его неизвестна.

Есть пострадавшие и среди родни моего деда Соломона Григорьевича Лившица. У деда были два брата, Яков и Наум, и сестра Ольга (Голда) – дружная еврейская семья, среди которых были врачи и юристы. О муже Ольги, «дяде Давиде», оставил несколько строк воспоминаний мой отец:

«Давид Белкин, детский врач. Осужден в 1937-м году как убийца детей. Был обвинен в том, что по заданию американской и английской разведок вводил новорожденным детям булавки в мозжечок (!) Отсидел 15 лет. Невысокого роста, худой, очень тихий человек. Его я помню. Он часто рассказывал мне сказки и помогал учиться читать».

Дядя Давид, измученный допросами, просил следователя обязательно записать, что он был шпионом Никарагуа

Папина сестра рассказывала, что дядя Давид, измученный допросами, просил следователя обязательно записать, что выполнял задания не только американской и английской разведок, но и был шпионом Никарагуа. Чтобы потом кто-нибудь обязательно понял, что всё это неправда, какой-то невероятный бред…

А что касается войны, то, как почти в каждой семье, и в нашей есть те, кто воевал. Из самых близких – бабушка, Александра Тимофеевна Шилова, награждена медалью «За оборону Москвы», дедушка Соломон – «За победу над Германией в Великой Отечественной войне», брат бабушки, Вячеслав Васильевич Оболтин, погиб в своем первом бою и похоронен в Белоруссии…

Панихида у памятника на территории храма Казанской иконы Божией Матери в Пучково Панихида у памятника на территории храма Казанской иконы Божией Матери в Пучково

Каждый год 9 мая мы ходили с бабушкой, мамой и детьми на панихиды к памятникам погибшим воинам. На фото – 9 мая 2010 года, панихида у памятника на территории храма Казанской иконы Божией Матери в Пучково.

Царствие небесное всем погибшим за веру и Отечество, всем невинно пострадавшим от богоборческой власти, всем почившим сродникам нашим!

Елена Балашова

11 мая 2021 г.

Рубрики
статьи

Поездка в Севастополь

Источник

Священник Александр Дьяченко

Балаклава. Художник: Наталия Третьякова Балаклава. Художник: Наталия Третьякова

В первых числах октября я взял две недели отпуска, которые запланировал еще в самом начале года, заранее расписав практически каждый отпускной день. А планы были грандиозные. Во-первых, побывать дома у себя в Беларуси, съездить на могилки родителей и просто погулять по улицам города моей юности. По возвращении из Гродно в Москве меня должен был встречать Эрих, мой приятель из Германии. Эрих представляет в России одну известную немецкую компанию. Всю жизнь он только и делает, что переезжает по делам компании с одного материка на другой, живет по нескольку лет в очередной стране и отправляется дальше. В Москве ему повезло задержаться надолго. С Эрихом мы познакомились дома у одного нашего с ним общего товарища. Разговорились – Эрих очень прилично говорит по-русски, владея еще как минимум пятью или шестью языками. Внешне он мало походит на немца, и если бы я не знал, то предположил, что передо мной скорее литовец или поляк.

Еще тогда же, в первую нашу встречу, он показал мне фотографию своей семьи. Жена и двое детей – мальчик и девочка. Девочка значительно старше мальчика. Я долго рассматривал фотографию его семьи и все соображал, где бы он мог познакомиться со своей будущей женой. При таком разбросе географии присутствия его фирмы это могло случиться где угодно: в лесах Амазонии, в старой доброй Эфиопии или переполненном индусами городе Бомбее.

– Эрих, твоя супруга часом не из Африки?

– Да, из Алжира. Она у меня арабка. Тебя это удивляет? Сегодня так живет обычный среднестатистический европеец. Я сам чистокровный немец, жена у меня из Алжира, а семья проживает во Франции, в городе на побережье Средиземного моря. Наш главный принцип – везде и во всем толерантность.

– А общаетесь вы между собой на каком языке?

– Жена обычно на арабском, дети еще на французском и немецком. Я говорю на всех. Правда, с женой мы уже несколько лет в разводе. Я продолжаю ездить в командировки, живу один, а семья окончательно осела во Франции.

У Эриха кроме обычной его работы два постоянных взаимоисключающих увлечения. Во-первых, он, как всякий природный немец, любит пить пиво. Пьет столько, что заимел уродующий его фигуру «пивной живот». В то же время человек с таким животом каждый год принимает участие в каком-нибудь известном международном марафоне, иногда и не в одном. Бег на длинные дистанции – второе его увлечение. Я знаю, что свое пятидесятилетие Эрих отметил участием в своем уже пятидесятом марафонском забеге. Где наш товарищ только не участвовал! Стоило произнести название какой-нибудь страны, Эрих тут же начинал копаться в памяти, вспоминая, бегал он в тех местах марафон или еще нет.

Однажды в компании заговорили о Генисаретском озере. Никто из нас в тех местах не был, но каждый что-то о нем говорил. Молчал только один Эрих. Он дождался, пока все умолкнут, и стал выдавать об этом озере такие подробности, о которых наверняка не подозревают и сами израильтяне. Вернее, не о самом озере, а об окружающем озеро ландшафте, горочках, спусках, продолжительных подъемах и ровных участках. Наблюдая удивление на наших лицах, Эрих, в свойственной ему манере произносить слова, немного растягивая звучание гласных, проговорил:

– Ничего удивительного. Я бежал марафон вокруг Генисаретского озера и даже занял там второе место.

Однажды я у него поинтересовался:

– Эрих, откуда у тебя такое хорошее знание русского языка? Ты жил в ГДР и учил его в школе?

– Нет, я из другой части Германии. Мой родной город Саарбрюккен расположен почти на границе с Францией. Так что еще мальчишкой я уже неплохо знал французский, а в школе учил английский. У меня с детства открылись способности в изучении иностранных языков. Когда я был призван на военную службу в ряды бундесвера, меня, как имеющего способности к языкам, определили в подразделение, которое занималось прослушкой всего того, что говорили ваши военные на территории зоны советской оккупации. В частности, я слушал телефонные линии. Противник говорил по-русски, вот мне и пришлось в срочном порядке учить русский язык.

– Тогда я тебе сочувствую. Представляю, какая скука зубрить все эти военно-технические термины.

– Нет, падре Александр, для начала мне пришлось изучить специфический словарь русского матерного. Потом узнал значение слов «ковер», «сервиз», «костюм», «отрез». Те, кого я слушал, представлялись генералами, матерились и хвастались, кому и что удалось достать. Они почему-то вместо «купить» говорили «достать».

Я слушал его и смеялся:

– Эрих, скорее всего это были линии, о которых Советы знали, что они на прослушке, и тебе просто морочили голову.

Эриха тот факт, что когда-то мы с ним были врагами, не смущал совершенно

Как бы то ни было, но мой приятель Эрих выучил русский, находясь на службе в бундесвере, в те годы являясь моим потенциальным противником. Я сам чуть раньше или практически в те же годы служил в нашей советской армии. Эриха тот факт, что когда-то мы с ним были врагами, не смущал совершенно, он не заострял на нем внимания и вспоминал лишь в связи с периодом постижения им великого и могучего русского языка.

Вот с таким человеком мне и предстояло отправиться в недельное путешествие на полуостров Крым. Больше всего Эриха интересовал город-герой Севастополь. Почему, я его не спрашивал, надеясь разрешить этот вопрос позже. Но перед поездкой в Крым я хотел побывать у себя на родине в городе Гродно.

В первый же день поездки у меня застучал подшипник ступицы правого переднего колеса. Хорошо еще, далеко не уехал. Автомобиль пришлось отдать в ремонт. Спасибо, дочка выручила и дала мне свою машину. Сутки туда, сутки обратно и двое суток на родине. Родителей уже нет, но по большому счету это ничего не меняет. Едешь к тем, кого продолжаешь любить.

После смерти отца ощутил, как мне его не хватает. Моим воспитанием все больше занималась мама, отцу было некогда: он служил отечеству. Я его если и видел, так все больше мельком. Он постоянно решал чужие проблемы, кому-то помогал, кого-то поддерживал. За всем этим у нас с папой не получилось дружбы. Я его очень любил, гордился своим отцом, но не помню за всю нашу с ним жизнь, чтобы однажды сели мы с батей и о чем-то поговорили. По душам, как самые близкие. Говорили, но все больше о чем-то несущественном. Сейчас приезжаю к нему уже на могилу. Уберусь, послужу панихиду. Сажусь рядом и разговариваю с тишиной.

Возвращаясь домой из Беларуси, ночевал у дочери в Москве. Утром решил выехать пораньше, чтобы успеть послужить у себя в храме. А ночью во сне увидел папу. Он улыбался и приглашал пообщаться. Я сказал: «Отец, прости, нужно спешить. Утром у меня служба». Он, не переставая улыбаться, ответил: «Сынок, ты уже старый. Мой тебе совет: не суетись», – и я проснулся.

Не переставая улыбаться, отец ответил: «Сынок, мой тебе совет: не суетись». И я проснулся

В самолете, взявшем курс на Симферополь, спросил моего друга:

– Эрих, благодаря твоей настойчивости я впервые побываю в Крыму. Симферополь, Севастополь. Еще в детстве все это было на слуху. Но тебя-то туда почему тянет? Понятно, тамошнее солнце и в октябре теплее, чем в Москве, а вот море уже явно не для купания.

– Падре, я лечу с одной только целью: мне хочется пройти по местам, где когда-то воевал мой отец. Он мало что рассказывал о том, что такое война. Но если при нем начинали вспоминать русскую компанию, Восточный фронт, он обязательно произносил слово «Севастополь». Еще я слышал от него «Балаклава», это морская бухта там же, рядом с Севастополем.

– Твой отец воевал в Крыму? В частях вермахта или СС?

– Нет, не в СС. Отец был врачом в военно-полевом госпитале. На Восточный фронт попал в начале 1942 года и все время войны провел на побережье Черного моря. Сперва их госпиталь базировался в самом Севастополе, а потом их перевели в Николаев. В апреле 1944 года советские войска в результате наступления выбили немецкие части из Николаева, и мой отец попал в плен. Несколько лет провел в Сибири в лагере для военнопленных.

– Отец рассказывал тебе о войне?

– О самой войне практически ничего. Рассказывал, что в лагере у него лечились многие русские офицеры и члены их семей. Так что в плену он не бедствовал, во всяком случае не голодал. Его берегли как хорошего специалиста и не гоняли на тяжелые работы. Тебя интересует тема войны?

– Да, интересует. Хотя мне, как и тебе, отец ничего о ней не рассказывал. Один только раз, выпив на день Победы, он рассказал, что такое война. И то лишь потому, что в тот момент я ляпнул по этому поводу какую-то глупость. А так все больше вспоминал про своих бойцов из их танковой роты. Батя у меня был ротным старшиной. Это очень трудная задача – держать дисциплину в стане победителей. Вот о первых месяцах после войны он, бывало, чем-нибудь и делился.

Кстати, Эрих, госпиталь твоего отца располагался в Николаеве, а мой отец первые три года войны находился под немецкой оккупацией как раз в Николаевской области. Вполне возможно, что они где-нибудь и пересекались. Правда, мой отец был тогда совсем еще юным. Твой отец попал к нашим в плен, а мой был призван в армию и отправился освобождать Европу от Гитлера.

– О, Гитлер – это ужасно, наци и все эти СС. Как хорошо, что война и все, что с ней связано, осталось в далеком прошлом!

В Севастополе мы поселились в заранее арендованной квартире и все дни напролет гуляли по городу. Ездили в Херсонес на место, где по преданию крестился великий князь Владимир. Побывали в Балаклаве. Эрих сидел за столиком на открытой веранде, молча пил немецкое пиво, смотрел на воду и на проходящих мимо людей.

– Знаешь, падре, представляю, что мой отец мог вот так же, как и я сейчас, сидеть на этом месте, пить пиво и любоваться морем. Ему тогда было лет раза в два меньше, чем мне сейчас. Мне фантастически повезло, что он не погиб под бомбами и не умер в русском плену. Иначе бы я просто не появился на свет.

– Да, Эрих. Мне тоже повезло, что моего отца не угнали на работы в Германию и не успели «ликвидировать» отступающие каратели. И что потом уцелел на войне. Нам обоим здорово повезло, иначе не сидели бы мы здесь с тобой вдвоем и не любовались бы окружающими красотами.

Как-то, гуляя в самом центре Севастополя, мы оказались рядом с известным собором, в нижнем храме которого покоятся останки русских адмиралов, героев Крымской войны середины XIX века. Чтобы выйти к собору, нужно было подняться вверх по узкой улочке между одноэтажными домиками из местного известняка.

Мы уже практически поднялись и вдруг в растерянности остановились.

На крыльце перед входом в старинный каменный особняк с обеих сторон от дверей были вывешены и развевались на ветру два коричнево-красных полотнища со свастикой посередине. На самом крыльце в фуражке и шинели, перепоясанный портупеей, стоял статный немецкий офицер и что-то по-немецки же кричал водителю ретроавтомобиля. Офицер отдавал приказ, водитель включал зажигание.

– Эрих, – хватаю его за руку, – ваши в городе! Кстати, что кричит этот офицер?

Мы догадались, что угодили прямо на съемочную площадку. Эрих с интересом наблюдал за происходящим, улыбнулся и признался:

– Я его не понимаю. Но делает он это очень убедительно.

Мы потихоньку, стараясь никому не мешать, протиснулись вдоль забора и направились в сторону храма – и тут же оказались посреди массовки. Человек тридцать в шинелях характерного зеленого цвета с карабинами в руках, тихо переговариваясь, стояли в ожидании начала съемок. Кто-то курил.

– Эрих, думаю, у тебя тоже есть возможность сняться в русском фильме про войну. Тогда уже ты точно окунешься в атмосферу тех далеких лет. – Эрих ничего не ответил и лишь с интересом разглядывал «солдат». – Кстати, у вас в Германии сейчас снимаются фильмы о Второй мировой войне?

– Нет, практически нет. В этом нет необходимости. Тема войны закрыта. Европа толерантна. Не нужно вспоминать чьи-то старые ошибки. Нужно всем и все простить. Мы у себя в Германии все плохое уже забыли и думаем только о мирном будущем.

«Тема войны закрыта. Европа толерантна. Не нужно вспоминать чьи-то старые ошибки», – объяснил Эрих

Мы уже порядочно отошли от места съемок, и я сказал Эриху:

– Ты прав. В Европе все обо всем забыли. Или делают вид, что забыли. Пару лет назад я побывал в Дрездене. Специально, чтобы увидеть знаменитую художественную галерею. В свое время союзники сравняли Дрезден с землей. Русские солдаты нашли и практически спасли бесценные полотна старых мастеров. Ты знаешь, пока мы там были, я спрашивал немцев, помнят ли они, кому обязаны возрождением города и самой галереи? В ответ те пожимали плечами. Сегодня это уже неактуально. Хотя и не везде.

В Италии ни в одном городе я не увидел ни одной таблички на английском языке, ни одного указателя. В Болонье я вообще заблудился на железнодорожном вокзале. А все из-за того, что указатели там только на итальянском. Потом понял, что не любят итальянцы англосаксов, нет в них толерантности. А ты молодец, в тебе это воспитали.

Пока я это говорил, заметил, как у Эриха начали сжиматься кулаки. Тихо, почти шепотом, он произнес:

– Я их ненавижу. Ты бы только знал, как я их ненавижу. Кому понадобилось превращать в руины мой родной Саарбрюккен? Главное – зачем? Осень 1944-го, война заканчивается. Что им сделали те несчастные дети и женщины? Русские не бомбили – бомбили англичане. Потом еще и американцы.

Больше я его таким не видел. На обратном пути, по прибытии нашего автобуса в Симферополь, у нас оставалось еще достаточно времени, чтобы заехать в Троицкий монастырь поклониться мощам святителя Луки Крымского.

– Лука Крымский – кто это? – поинтересовался Эрих.

– Он врач, как и твой отец. Во время войны спас сотни и даже тысячи жизней. Гениальный хирург и одновременно епископ. Христианин. Святой человек, много страдал за веру. Сидел в лагерях. В той же самой Сибири.

Эрих молча меня слушал, а перед самым входом в храм признался:

– Не знаю, как правильно поступить. Я у себя в Германии написал специальное письмо с просьбой не вычитать из моей зарплаты налог, идущий на содержание церкви. У нас так можно. Ты пишешь, что перестал верить в Бога, и потому отказываешься платить налог.

– Это тоже толерантность?

– Нет, – пожимает плечами Эрих, – просто экономия.

– Сколько тебе таким образом удается сэкономить?

– Тридцать евро в месяц.

Я удивился:

– Все те же тридцать? В этом мире ничего не меняется. Все равно, раз уж приехали к святому, вместе к нему и пойдем. Он даже таких, как мы с тобой, принимает.

В самолете, возвращаясь в Москву, я рассказал моему немецкому другу, как увидел во сне своего отца, и о той фразе, что он мне тогда сказал. Я признался:

– Эрих, мне очень не хватает общения с отцом. Он умер в девяносто лет. Я уже и сам старик. Казалось бы… А все равно не хватает. Связь между отцом и сыном – связь на всю жизнь.

Эрих отозвался:

– Мой отец тоже умер, прожив более девяноста лет. Иногда мне тоже хотелось бы с ним поговорить. Мы, немцы, не сентиментальны, держим дистанцию даже с детьми и очень быстро побуждаем их жить самостоятельно. Да, но отец есть отец, его никем не заменишь.

– Эрих, прости, когда ты в последний раз виделся с сыном? Не по скайпу, а реально – обнимал своего мальчика, разговаривал с ним? Ты знаешь, это очень важно – разговаривать отцу со своим сыном. Пройдет время, и что он о тебе вспомнит? Что расскажет о тебе собственному сыну?

Это очень важно, чтобы отец разговаривал с сыном. Пройдет время, и что сын о тебе вспомнит?

– Что вспомнит? Действительно, что?

Он задумался.

– Я работал в Калькутте, когда ему исполнялось десять лет. С женой мы уже разошлись. Но по моей просьбе она прилетела ко мне вместе с сыном, чтобы в Индии отпраздновать его первый юбилей. Устроили отличный пикник и потом целый день катались верхом на слоне. Здесь в Крыму я почему-то вспоминал тот его день рождения. Знаешь, по-моему, в моей жизни это был самый счастливый день.

– А в его жизни? Какой день будет самым счастливым?

Дальше мы летели молча. В нашем общении Эрих чаще отвечал мне на мои вопросы, чем спрашивал сам. Он смотрел в окошко иллюминатора и все о чем-то думал. Я не стал его отвлекать. В Москве перед самой посадкой он вдруг сказал:

– В апреле будущего года я планировал брать отпуск, лететь в Штаты и бежать Бостонский марафон. А сейчас решил, что поеду во Францию. За всей этой суетой я и не заметил, что мой мальчик вырос. Эта поездка в Севастополь заставила многое переосмыслить. Ты прав, отец должен разговаривать со своим сыном. Упустишь день – опоздаешь на целую жизнь.

Священник Александр Дьяченко

7 мая 2021 г.

Рубрики
статьи

«Я помню первый день войны»: стихи о военном детстве

Источник

Марина Бирюкова

Вот стихи моей мамы, Татьяны Иосифовны Бирюковой, которой сейчас 85 лет и которая много-много лет работала в нашем степном совхозе агрономом.

Я помню первый день войны,
В Сосновке – царство тишины,
Спал старый дом, а надо мной
Сосна качала головой:

Шершавый ствол, заросший мхом,
Согретый утренним теплом.
И очень поздняя сирень
Еще цвела в тот самый день.

Вдруг кто-то громко из окна
Сказал встревоженно: «Война!»

И раскололась тишина…

Потом так много было дней –
И безысходней, и страшней:
Сгорел мой дом и та сосна,
И та счастливая страна,

Где пела по утрам свирель,
Где мать качала колыбель…
Я помню этот первый день –
В руках увядшую сирень.

Мама с псом Мама с псом В доме до сих пор хранится пожелтевшая бумажка – посадочный талон на эвакуационный эшелон, один из последних, выходивших из почти уже осажденного Ленинграда. Дед достал талон на трех человек – жену, сына и дочь, то есть мою маму, – а сам остался в блокаде. Эшелон же остался в маминых стихах, написанных спустя много лет после войны:

Нас увозили на восток –
Один сплошной людской поток

Несли по рельсам поезда,
Мы уезжали в никуда,
Всем думалось, что ненадолго,
А оказалось – навсегда.

И забивали перегоны
В щепу разбитые вагоны,
Уже гремел недавний бой,
А нас везли – как на убой.

Из тех далеких страшных лет
Всё тянется тяжелый след:
Один и тот же вижу сон:
Дотла сгоревший эшелон.

Полагаю, мы до сих пор не обратили должного внимания на опыт поколения военного детства. Я не пишу – «детей войны», потому что моя мама это выражение не любит: «Война – нам не мать». Впрямь, какая она мать – она хуже любой мачехи. Однако мама моя Татьяна Иосифовна настаивает на том, что ее детство не было лишено счастья. Счастливым в полном смысле слова военное детство, конечно, не назовешь, но не надо думать, что радость была невозможна. Детство вообще живуче. Ребенок – одновременно и крайне уязвимое, и очень сильное существо: он переполнен свежей, нерастраченной и неоскверненной жизнью, он смел, потому что еще не запуган, он доверчив к жизни как таковой, он бессознательно верит в ее высший смысл и не падает духом подчас там, где падают взрослые. И, по-моему, это подтверждает мамино стихотворение:

Золотое перышко

Очень долгожданная к нам пришла весна,
Далеко на западе мечется война.
Мы в эвакуации. Мне всего пять лет,
До войны поэтому мне и дела нет.

На реке всклокоченной льдин невпроворот,
Мне сказали взрослые «Это ледоход».
Как кипит и пенится черная вода!
…И глядит из омута черная беда.

Я бегу по берегу, мне кричат: «Куда?»
В обуви разорванной хлюпает вода,
Жутко мне и весело, всё мне нипочем,
В моем сердце маленьком радость бьет ключом.

Выгнулся, как парус, синий небосвод,
На песчаной отмели вертится удод,
Ах, какое чудо – пестрый петушок,
Крылья разноцветные, желтый хохолок!

Урони мне перышко – унесу домой!
Он кричит мне весело: «Я тут – я тот – я твой!»
Прокричал и скрылся в мокром ивняке –
Золотое перышко у меня в руке.

Дети были участниками Великой войны. Не только юные партизаны и разведчики, не только те, кто стоял у станков на ящиках, потому что роста не хватало, – все, кого война застала еще не выросшим. Потому что война – это не только фронт и трудовой тыл, война – это всеобщее великое терпение, превозмогание горя и страха, жесткая борьба за выживание семьи, за сколько-нибудь приемлемый быт, за жизнь самых близких, труднейший долг любви к ним. И вот в этом, в военной жизни как таковой, дети участвовали, точно, наравне со взрослыми.

В военной жизни как таковой дети участвовали наравне со взрослыми. Они и взрослели до срока, но при этом оставались детьми

И взрослыми становились до срока… и детьми оставаться как-то ухитрялись при этом:

Детский голос ниоткуда –
Старой памяти причуда –
Все зовет меня куда-то…
В переулок тот горбатый,

Где мы жили в старом доме
Без замка в дверном проеме,
С продуваемым ветрами
Чердаком и голубями –

В сорок первом той зимой
Немцы были под Москвой.

С деревянною винтовкой
На чердак взбираясь ловко,
Мы играли там в войну,
Защищали всю страну!

За Москву, за Ленинград
Шел в атаку наш отряд:
Я, Алеша, Лена, Ромка –
Мы «ура!» кричали громко,

Мы стреляли, мы взрывали
И, конечно, всем мешали,
А хозяин строгий был:
Он чердак заколотил…

Чей-то голос всё тревожит,
Он найти меня не может.
Кто зовет меня негромко –
Это Лена? Или Ромка?

Дверь открою – тишина:
Я стою совсем одна.

Моя мама никогда не принимала идейных мифов типа «Во время войны все были такие дружные, такие сплоченные, помогали друг другу, делились последним, не то что сейчас». Она откровенно говорит, что это неправда: люди были измучены и ожесточены. Борьба за выживание никого не делает ни ангелом, ни плакатным патриотом. Но тем драгоценнее было то человеческое, что не умирало в настоящих людях, что действительно приходило на помощь и подчас спасало жизнь. Моя бабушка с двумя детьми – моими будущими мамой и дядей – оказалась на станции Усть-Тальменка под Барнаулом без теплой одежды (думали, что едут ненадолго, что война уместится в полтора-два месяца), без денег, без всякой поддержки – местные жители эвакуированных не любили, считали нахлебниками. Но простая крестьянская семья по фамилии Говоруха, в избу которой моих родных вселили, сразу усадила их за стол с чугунком горячей картошки. А потом Говорухи нашли тулупчик и валенки для бабушки и шубейку для Тани; ее 15-летний старший брат устроился на работу в лесхоз и получил там, к своей великой радости, казенный ватник со штанами и шапку. Семья Говоруха была верующей, иконы занимали целый угол. Таня, как сознательный советский ребенок, попыталась было объяснить им, что Бога нет. К счастью, Танина мама, то есть моя бабушка, быстренько остановила дочку, шепнув ей, что обижать хозяев нехорошо.

Еще одна реликвия, хранящаяся в нашем доме, – подарок, который моя будущая мама получила от своей мамы, то есть моей бабушки, на день рождения: в начале победного 1945-го ей исполнилось девять лет. Подарок был просто роскошный – блокнот, сшитый из… наклеек для банок с мясными консервами, с довоенных времен где-то лежавших и каким-то образом бабушкой найденных.

Подарок был просто роскошный – блокнот, сшитый из… наклеек для банок с мясными консервами

Разумеется, Таня сразу начала исполнять свою давнюю мечту – писать в этом блокноте рассказ о юном партизане. Но стихи, написанные в гораздо более позднем возрасте, – о другом:

Речка детства

В зеленых берегах бежала речка,
По серой гальке – светлая вода,
Из матери-земли, из родника-сердечка,
Из детства моего – неведомо куда.

Дробилась радуга на мельничных колесах,
Ржал рыжий конь в нескошенном лугу,
И сладко пахло медом на покосах,
И высились стога на тихом берегу.

И девочка, зеленые глаза,
На камушке смеялась безмятежно,
Над нею небо было так безбрежно,
И так светилась девочки краса!..

Был долог летний день, и лето бесконечно,
А ночь так коротка и так светла…
Но речка холодна и быстротечна –
Она однажды детство унесла.

И я ушла от родника-сердечка,
Нашла себе иные берега,
Но как мне часто снилась эта речка,
И рыжий конь, и спящие стога!..

И к мельнице бегущая дорога,
И шумные июньские дожди…
Я на краю судьбы. У самого порога…
Я не вернусь. Прости, река. Не жди.

Читая мамины стихи, я поняла, что войну в принципе нельзя пережить, то есть – оставить в прошлом. Пережитая война в человеке навсегда, то есть до последнего земного вздоха. Кому-то она сожгла юность, и этот пепел так и ходит в крови, а кому-то разрубила детство, и эта рана тоже никогда не срастется:

Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю…
На краю так плохо спится –
Что сегодня мне приснится?

В давнем городе моем
Я увижу старый дом,
Невысокий, деревянный,
Берег мой обетованный –

Сосны прямо над окном,
Звон трамвая за углом.
В доме девочка жила,
А потом война была…

Память все сужает круг,
Метроном как сердца стук,
Луч прожектора в ночи,
Свет оплавленной свечи…

Может, кончилось давно
Это старое кино? –
Нету города того,
Нету дома моего,

Да и девочки той нет…
Тает белой ночи след.
Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.

Кто-то из писателей военного поколения сказал, что писателями они стали – не благодаря войне, а вопреки ей. Мамины стихи – тоже вопреки:

Я вспоминаю годы детства –
Деревня в сказочной глуши,
И нет спасительнее средства
От одиночества души.

Там все не так, там все иначе,
Прозрачней окна, выше дом,
Там по-другому ива плачет
За нераскрывшимся окном.

Там под зеленою звездою
Всю ночь вздыхает тишина,
И над моею головою
Звенит, как колокол, луна.

Марина Бирюкова

7 мая 2021 г.

Рубрики
статьи

Старые и новые чудеса святого великомученика Георгия Победоносца

Источник

Геворг Казарян

Какими только эпитетами Православная Церковь не величает святого великомученика Георгия? «Всевеличайший из великомучеников», «чиноначальник мучеников», «чудесами везде известный», «спещащий на помощь» и т. д. Эти возвышенные наименования – свидетельства бесчисленных чудес, происходивших и происходящих по всему христианскому миру благодаря предстательству перед Богом святого Георгия. Ниже предлагаем небольшое собрание таких чудес, имевших место в сравнительно недалеком прошлом в разных частях света.

Послушник

Икона св. Георгия Явленного Икона св. Георгия Явленного Если Святая Гора Афон считается садом (уделом) Пресвятой Богородицы, то святой Георгий именуется сторожем этого сада. Именно Святому Георгию посвящены кафоликоны (соборные храмы) монастырей Зограф и Ксенофонта, а многочисленные часовни и мелкие монастырские сооружения – кафизмы и келлии, названные именем Св. Победоносца, разбросаны по всему Афону.

Одна из этих келлий, о богатстве которой ходили слухи и в которой подвизались двое старых монахов, находилась в ведении монастыря Пантократора.

Однажды ночью в келлию постучались незнакомцы. Голос изнутри спросил, кто там и чего хотят в ночной час. Стучащие ответили, что они паломники и просят ночлега. Дверь открыл молодой послушник. Перед ним стояли трое мужчин, которые попросили увидеть старцев. Послушник повел их в анрхондарик и попросил подождать.

Странники уселись и стали ждать. В келлии царила мертвая тишина. В тяжелом ожидании прошли целых два часа! Наконец, они захотели подняться с мест, но безуспешно: кто-то их связал по рукам и ногам невидимыми путами. В келлии раздались вопли. Бедные старцы проснулись и в ужасе прибежали в архондарик, где увидели дико вопиющих незнакомцев.

– Кто вы такие? Что вам нужно? Как вы попали внутрь? – спросили монахи в недоумении.

– Ваш молодой послушник нас впустил!

– Послушник? Да нет у нас никакого послушника!

Притворившись паломниками, они хотели проникнуть в келлию, убить старцев и совершить грабеж

Тогда «паломники» вынужденно раскрыли истину: оказывается, один из них был известный разбойник Стаматис, грабивший весь полуостров Халкидики и Афон. Вместе с двумя приятелями Стаматис решил ограбить именно их келлию, т.к. знал, что там живут двое беспомощных старых монахов. Притворившись паломниками, они хотели проникнуть в келлию, убить старцев и совершить грабеж. И все бы пошло по плану, если бы не этот послушник! Кто это был такой, как он оказался в келлии?

Старцы поняли, что, должно быть, произошло чудо. Они побежали в храм и принесли разбойникам икону св. Георгия. Разбойники пришли в ужас, увидев изображенного на иконе «послушника». Да, именно он открыл им дверь! Когда же они попытались припасть к иконе, невидимые узы разрешились.

Келья св. Георгия Явленного Келья св. Георгия Явленного

С тех пор келлию стали называть келлией Св. Георгия Явленного (Фанеромену), а икона в наши дни хранится в кафоликоне монастыря Пантократора. Чудо оказало такое впечатление на Стаматиса, что он бросил свое пагубное занятие и, первым обосновавшись в самой пустынной части Афона – Карулье, построил себе хижину с небольшим храмом во имя Св. Георгия. Отошел он ко Господу смертью преподобного.

Защитник растительного мира

В Западной Армении (ныне на территории Турции), в Акнской области, известным центром почитания св. Георгия было село Ванк, жители которого, преимущественно православные армяне, издревле считали св. Георгия покровителем своей деревни. Старый храм деревни, освященный во имя Святого великомученика, находился в лесу, на берегу библейской реки Евфрат. Как церковная территория, эта роща считалась заповедной собственностью св. Георгия, и те, кто покушались на нее, удостаивались грозного прещения.

Крест-мощевик с частицей главы св. Георгия (Сокровищница первопрестольного св. Эчмиадзина, Армения) Крест-мощевик с частицей главы св. Георгия (Сокровищница первопрестольного св. Эчмиадзина, Армения)

Однажды один турок, пренебрегая святыней «гяуров», отправился в лес запастись дровами. Вырубив дерево и взвалив дрова на плечи он, довольный проделанной работой, собирался уже домой, как внезапно увидел перед собой всадника на сером коне и в алой накидке. Всадник вынул меч и, держа его над головой святотатца, пригрозил:

– Если в следующий раз зайдешь в лес рубить деревья, я зарублю тебя! Если хочешь, можешь рубить засохшие, но на зеленые деревья не смей поднимать руки!

Мать, рыдая, пообещала, что никогда больше не зайдет в священный для христиан лес

После этого турок в ужасе побежал в село, рассказывая христианам о чуде и убеждая всех держаться подальше от леса. Однако не все поверили. Так, одна турчанка как-то зашла в ту же рощу и срезала полузасохшее дерево. Когда оно пало, женщина подошла к нему, чтобы подвинуть, но, чуть прикоснувшись к дереву, стала неподвижной. Перед ней встал тот, кто и связал ее невидимыми узами, – св. Георгий на коне. Турчанка оставалась в таком положении весь день, крича и прося помощи. Только к позднему вечеру ее маленький сын, испугавшись долгого отсутствия матери, пошел в лес на поиски и нашел ее в жалком состоянии. Мать, рыдая, рассказала сыну о случившемся и пообещала, что никогда больше не зайдет в священный для христиан лес. Как только она вслух произнесла обещание, невидимые цепи упали, и она смогла выпрямиться.

Незнакомый всадник

Св. преподобноисповедник Георгий (Карслидис) Св. преподобноисповедник Георгий (Карслидис) На византийских иконах св. Георгий часто изображается в виде всадника, на коне которого можно увидеть юного мальчика, которого св. Георгий избавил от ужасов плена и невредимо вернул в родительский дом. Именно по этой причине Церковь величает св. Победоносца как освободителя пленных. Но чудеса перенесения св. Георгием людей из места в место известны и в нашу эпоху. Яркий пример – чудо, произошедшее со святым преподобноисповедником Георгием (1901–1959), одним из замечательных подвижников прошедшего ХХ столетия.

В миру Афанасий Карслидис, он родился в понтийском городе Аргирополе. Рано лишившись родителей, будущий святой воспитывался своей боголюбивой бабушкой Анной, после смерти которой семилетний мальчик вместе с дедушкой перебрался в г. Карин (Эрзрум). После того как отошел ко Господу и дедушка, Афанасий решил перебраться на Кавказ. В одиночку он пересек трудные, заснеженные горние дороги, страдая от голода и холода. Однажды его даже засыпало снегом, так что прохожие еле спасли его. Афанасий был на грани отчаяния, но продолжал со слезами просить помощи Божьей. И в один день, когда он продолжал свой путь, ему встретился незнакомый всадник, который взял мальчика на своего коня и стал с любовью объяснять ему, куда его отведет и что именно он должен сделать дальше. Несмотря на огромное расстояние, всадник довез Афанасия до незнакомого города: это был роскошный Тифлис (Тбилиси) – столица Кавказа. Афанасий сделал так, как ему было сказано, и жизненный путь привел его в Ново-Афонский монастырь.

И в один день ему встретился незнакомый всадник, который взял мальчика на своего коня

Впоследствии, принимая священническую хиротонию, он взял имя Георгий, в честь св. Победоносца – того самого Всадника, спасшего его и наставившего на путь Божий.

Опоздавший на литургию св. Георгий

Около 1903 г. православный араб Халиль Абуфарха, староста пещерного храма в сирийской деревне Бетшахур, пошел в церковь, чтоб зажечь лампады и подготовить храм к утрене. Приблизившись к церкви, он услышал незнакомые голоса: к его удивлению, в храме уже шла служба. Каково же было его изумление, когда, войдя внутрь, он стал очевидцем Божественной литургии, совершаемой ангельскими Силами и Самой Пресвятой Богородицей! Халиль замер в неподвижности. Внезапно снаружи послышался топот коня, и в пещеру вошел молодой воин. Войдя в храм, он спешно направился к Владычице.

Внезапно снаружи послышался топот коня, и в пещеру вошел молодой воин

– Где же ты был, святой Георгий, – громко спросила Она, – почему опоздал?

– Матерь Божия, Госпожа Богородице, в открытом море тонула лодка, и я побежал спасать людей, которые стали призывать меня на помощь.

Сказав это, святой Георгий снял с себя мокрый плащ, обрызнув лицо и одежды Халиля. В конце литургии Халиль удостоился принять от рук Пречистой Девы антидор. После этого Богородица, св. Георгий и литургисающие ангелы исчезли. Чуть позже, когда в храм зашли священник села и прихожане, они застали Халиля, еще мокрого от брызг с плаща св. Георгия и бережно держащего в ладони антидор, полученный от Пресвятой Богородицы.

Спасение от смертной казни

О. Харалампий (Галанопулос) слева от преп. Иосифа Исихаста О. Харалампий (Галанопулос) слева от преп. Иосифа Исихаста Одним из учеников и сподвижников недавно прославленного преподобного Иосифа Исихаста (1897–1959) был о. Харалампий (Галанопулос, 1910–2001), игумен афонского монастыря Св. Дионисия. По происхождению понтийский грек, он родился в 1910-м г. в России и десятилетним отроком вместе с семьей переехал в Грецию, где обосновался в северной Греции, в деревне Аркадико вблизи г. Драма. Молодой человек имел большие успехи в учебе, однако, бросив образование, занялся пропитанием семьи.

В 1941-м г., во время немецкой оккупации Эллады, болгарские комиссары арестовали Харалампия вместе с односельчанами и бросили за решетку концлагеря. Через неделю произошло то, чего никто не ожидал: заключенных приговорили к смертной казни. Харалампий с горячими слезами опустился на колени и взмолился:

– Святый великомучениче Георгие, великий воине Христов, спаси нас, и я обещаю всецело посвятить мою жизнь Богу!

В воздухе над нами скакал конь, но всадника я не увидел

– Как только я закончил молитву, – рассказывал потом старец, – я услышал грохот над нами. Топот коня. Поднимаю глаза. В воздухе над нами скакал конь, но всадника я не увидел. Но все было понятно! Это должно быть, святой Георгий, говорю, просто я недостоин его увидеть. Пусть я вижу лишь коня, это значит, что он нас услышал!

Рано утром в камеру вошли палачи, готовые к исполнению приговора. Через секунды двери камеры раскрылись настежь, и в камеру вошел еще и молодой человек атлетического телосложения, который яро закричал:

– Перестаньте немедля, злодеи! Отпустите невинных людей в их дома! Иначе я расстреляю вас всех!

Палачи, объятые ужасом, вмиг покинули камеру. Вместе с ними исчез и молодой человек. Никто не сомневался, конечно, что это был сам великомученик Георгий. Через непродолжительное время заключенным была дана амнистия в связи с рождением наследника болгарского престола.

Через 9 лет после этого явного чуда Харалампий Галанопулос оставил мир и, приехав на Святую Гору, принял монашество, во исполнение своего обета Богу и св. Георгию.

Открытие храма

Икона св. Георгия из афонского монастыря Ксенофонта Икона св. Георгия из афонского монастыря Ксенофонта В хрущевские годы в самаркандском храме Св. великомученика Георгия Победоносца служил сосланный архимандрит Серафим (Суторихин, 1901–1979). Репрессированный, отсидевший 10 лет, о. Серафим, уже старый и немощный, стал светочем для многих верующих, особенно молодых. Власти не могли ему простить такой деятельности. При помощи провокаторов КГБ они добились того, что храм Св. Георгия был закрыт, и служить пришлось уже тайно, под покровом ночи. Так прошло два года, и, наконец, было решено превратить храм в детсад.

Однажды в церковный двор въехали двое всадников в необычной старинной офицерской форме. Главный из них, сойдя с коня, направился в келлию о. Серафима, который читал молитвы, и отдал приказ:

– Отец Серафим, готовьтесь к службе: сегодня храм будет открыт!

Затем оба военных отправились в исполком. Грозный офицер, минуя милицию и секретариат и никого ни о чем не спрашивая, открыл дверь председателя исполкома.

Грозный офицер, минуя милицию и секретариат, открыл дверь председателя исполкома

– Чтобы сегодня же храм Великомученика Георгия был открыт! Иначе будете наказаны без помилования! – прозвучал приказ.

Военный удалился так же, как и появился, а чиновник в каком-то непонятном ужасе позвонил уполномоченному по делам религии:

– Срочно пошлите нарочного в храм Великомученика Георгия! Чтобы сейчас же открыли храм!

Храм действительно был открыт в тот же день – накануне 6 мая, престольного праздника. Тогда же председатель исполкома приехал на машине к о. Серафиму, прося сообщить ему имя своего церковного начальника. О. Серафим показал председателю фотографию ташкентского епископа.

– Нет, не этот, – возразил чиновник. А выше есть у вас кто-нибудь? У меня вчера был ваш начальник, офицер такой – ооо… С такой властью приказал, чтобы срочно храм открывали: «Иначе, – говорит, – будете наказаны без помилования!» Сразу видно – начальник…

О. Серафим тогда со слезами вынес ему икону св. Георгия. Председатель, как некогда афонские разбойники, пришел в ужас:

– Он!!! У меня вчера был Он!

Подготовил Геворг Казарян

6 мая 2021 г.